Меню навигации+

Дорога от джаза к року

Опубликовано 20 Фев 2013 года в Музыка, Статьи |

От редакции сайта Moscow Mod Scene: Мы совершенно случайно наткнулись на это интервью, и посчитав, что оно будет многим любопытно, решили воскресить рубрику «Внеклассное чтение». Тут есть всё – огромный объём информации, познавательные факты и свежий взгляд на историю клубной сцены СССР середины прошлого века. Мотайте на ус, расширяйте кругозор! Итак, на вопросы отвечает журналист-международник, участник групп «Интербит» и «Второе дыхание» Владимир Кириллов

Владимир Васильевич, вы были одним из активных участников рок-движения, зарождавшегося в нашей стране в советские времена. Расскажите, как всё это происходило?

В моём случае всё началось с джаза. Но моя история сильно отличается от тех сказок и мифов, которые созданы вокруг культовых фигур этого движения, возможно даже ими самими. Родился я в 1945 году в маленьком городке Кольчугино Владимирской области. Отец потерял на войне ногу, мама, чтобы прокормить семью, работала в одном из цехов на заводе «Электрокабель» в три смены.

Трудности послевоенного времени в глубинке ощущались особенно остро, а условий для культурного отдыха и досуга, по сравнению с крупными городами, практически не было. Отвлечься от серых будней можно было лишь с помощью кино и музыки. Впрочем, репертуар в местном Доме культуры был невелик и обновлялся нечасто, поэтому в свободное от работы время город в основном жил музыкой.

Александр Цфасман

Слушали радио?

После войны при градообразующих предприятиях – еще одним являлся «Кольчугцветмет» – были организованы духовые оркестры. По праздникам они устраивали концерты, а в выходные – музыкальные вечера с танцами. Сначала на них исполняли произведения советской эстрады и популярные зарубежные, в основном латиноамериканские, композиции, звучавшие на радио. Но затем руководителем оркестра при «Электрокабеле» стал Лера Сальников – самородок, обладавший исключительными музыкальными и организаторскими способностями.

У него были абсолютный слух и феноменальная память: услышав композицию лишь раз, он расписывал партии для каждого оркестрового инструмента. Поэтому репертуар произведений, исполнявшихся его коллективом, расширился, причём значительно. Мало того, он сделал оркестр джазовым. Валера, виртуозно игравший на фортепьяно и некоторых других инструментах, собрал вокруг себя талантливых музыкантов города. Среди них был Стас Струнин, который исполнял на трубе самые сложные партии – сравниться с ним в мастерстве могли лишь профессиональные трубачи оркестров союзного значения, да и то далеко не все.

С приходом Леры кардинально изменился и внешний вид музыкантов. Сам он был настоящим стилягой: подтянут, бриолиновая прическа, одет с иголочки – всегда в костюме с ярким галстуком, брюки «дудочки», мокасины. Теперь в ДК был постоянный аншлаг. Неудивительно, что за Лерой тянулся не только коллектив оркестра, но и весь город, а в первых рядах – молодёжь, для которой, кстати, при ДК были открыты музыкальные кружки.

Эдди Рознер

И вы этим воспользовались?

Нет, но многие мои сверстники – да. Я тогда был классе в восьмом, жили мы в коммунальной квартире. Поигрывал на акустической шестиструнной гитаре. Но своего инструмента у меня не было. Больше всего мне нравился аккордеон. Наш сосед по коммуналке Толя Богомолов играл на нем очень красиво, просто волшебно. Он согласился учить меня, и родители купили мне где-то с рук трофейный немецкий аккордеон Weltmeister. Я засел за самоучитель, сосед с удовольствием давал мне уроки. Не успев дойти до конца самоучителя, я решил, что играть на инструменте уже умею – пора создавать свой музыкальный коллектив.

Моя инициатива сразу же нашла отклик у сверстников. Собрали команду и составили «концертную» программу на основе звучавших по радио популярных композиций и самых свежих музыкальных вещей, которые можно было достать на городском рынке «на костях». Это самопальные пластинки, записанные на рентгеновской пленке. Сами подбирали ноты, долго готовились и даже умудрились устроить несколько «концертов» во дворе.

Как к этому отнеслись местные жители?

Окружающие восприняли наше увлечение с интересом. К счастью нас сразу же заметили и пригласили участвовать в художественной самодеятельности школы №7, где я учился. В нашем распоряжении оказались и казённые инструменты, благодаря чему, кстати, я начал осваивать фортепьяно. А музыканты из оркестра Леры Сальникова подарили нам электроконтрабас с усилителем. Тогда такой инструмент было не достать – его сделали умельцы на заводе «Электрокабель». Теперь у нас было всё, чтобы создать полноценный джаз-бэнд.

Олег Лундстрем

Что вы стали играть?

Джазовые вещи, исполнявшиеся оркестрами Александра Цфасмана, Эдди Рознера, Александра Варламова. Композиции американских джазистов Harlem Nocturne и Petite Fleur. Исполняли хабанеру, а кроме того – танго, фокстрот, твист, шейк, буги-вуги.

Творчество Леонида Утесова вас не вдохновляло?

Советский джаз нам нравился очень выборочно. А «деревенский джаз» Утесова мы вообще не воспринимали – считали пародией. От музыки из фильма «Весёлые ребята» тоже были не в восторге. Сами, помимо всего прочего, слушали оркестр Олега Лундстрема, лучшие вещи которого были обработкой композиций зарубежных музыкантов.

Получается, что больше всего вас привлекала зарубежная музыка?

Нам нравилась искренняя, талантливая, яркая музыка, которая выделялась на общем сером фоне и заставляла нас подняться над болотом окружающей повседневности. Не наша вина, что в стране её было немного.

Группа Глена Миллера

А что-то своё делать не пробовали?

Конечно, пытались придумывать и исполнять свои вещи. Кстати, мощнейшим толчком для этого стало событие, имевшее просто грандиозное значение для нас и всего города. В ДК показали американскую киноленту «Серенада солнечной долины», благодаря чему мы впервые увидели и услышали оркестр Гленна Миллера. В фильме прозвучало лишь четыре композиции, но этого было достаточно, чтобы внести свежую струю в серую жизнь провинциального городка. Все как будто проснулись от спячки. До этого я и представить себе не мог, что музыка способна так вдохновлять.

Понятно, что такое событие не мог пропустить и Лера Сальников. Его коллектив моментально преобразился и стал точь-в-точь как оркестр Гленна Миллера – и по составу инструментов, и по оформлению выступлений, и по внешнему виду. Когда они сыграли композиции из «Серенады солнечной долины» на концерте, весь город просто лежал от восхищения.

Впоследствии я неоднократно слышал, как эти вещи исполняли известные советские оркестры, в частности, Лундстрема. У Леры было ничуть не хуже, а по отдельным параметрам даже лучше. Единственной проблемой был английский язык: в городе его почти не знали – тогда повсеместно учили немецкий, и, соответственно, вокальные партии солисты исполняли «на рыбе». А где напрашивалось – вставляли созвучные хулиганские фразы на русском.

Вы тоже исполняли Гленна Миллера?

Очевидно, что наш небольшой коллектив не мог добиться такого же звучания, ведь для этого пришлось бы создавать биг-бэнд с определённым составом инструментов. Скажем, у Миллера только саксофонов было пять. Тем не менее мы играли свои версии In the Mood и Chattanooga Choo Choo. Получилось очень интересно, своеобразно и заводило публику, но походило скорее на рок, чем на джаз.

Луи Армстронг

Вы были стилягами, как и Лера?

Мы старались выглядеть ещё более вызывающе.

И никто этим не возмущался?

Стиляги появились после Всемирного фестиваля молодежи и студентов, который прошёл в 1957 году в Москве. В нашем городке никаких гонений на них не было. Мы слышали о показательных порках в столице, но в Кольчугино никто никого не трогал. Даже напротив – и Леру на заводе, и нас в школе активно поддерживали. А городские власти ничего не имели против.

Кстати, и чиновники союзного значения, которые периодически посещали кольчугинские заводы с рабочими визитами, не выражали какого-то недовольства. Впоследствии благодаря их протекциям часть музыкантов оркестра при «Электрокабеле» перебралась в Москву, Ленинград и другие крупные города, где выступали в известных оркестрах и ансамблях.

А что стало с Лерой Сальниковым?

Он трагически погиб, после чего в прежнем виде его оркестр перестал существовать. К сожалению, и некоторые другие талантливые музыканты из его коллектива, такие как Стас Струнин, не дожили до старости. По разным причинам. Но обо всем этом я узнал намного позже. А пока, в 1963 году, когда я окончил школу, мы впервые услышали The Beatles по «Голосу Америки». Радиостанцию глушили, и «снять» с нее что-то было невозможно. И почти сразу же я ушёл в армию.

Владимир Кириллов в 1961 году

Потерянные годы?

Нисколько. Я попал в Восточную Германию, где в тот момент был настоящий бум джаза и рок-н-ролла. Эту музыку свободно крутили по радио, а кое-что даже выпускали на виниле. С концертами сюда приезжали известные на весь мир артисты, например, Луис Армстронг. На его выступление, к сожалению, я не попал, но купил сразу же выпущенную после этого в ГДР пластинку. Кроме того, там выходил журнал Rithmus in Blut, рассказывавший о самых ярких деятелях мира музыки того времени. Я стал покупать его тематические выпуски, посвященные Луису Армстронгу, Элвису Пресли, другим гениальным музыкантам. Правда, потом все пластинки и журналы, которые мне удалось собрать в учебке в городке Альтенграбов, свистнул кто-то из дембелей.

Уже в звании сержанта я перебрался в военную часть, расквартированную в городе Стендаль, где сразу же нашел единомышленников, которым предложил создать самодеятельный оркестр. У кого-то уже были свои инструменты – труба, альт-саксофон, гитары. Чего не хватало – тенор-саксофон, ударную установку, тромбон, контрабас и прочее – «выбили» в части. Рояль был только в Клубе дивизии, поэтому сначала я взялся за аккордеон. А позже – подкопил денег, купил и начал осваивать чешскую бас-гитару Jolana. Начали мы с того, что сделали подставки для нот, точь-в-точь как в оркестре Гленна Миллера, сочинили собственную джазовую композицию «Люблю тебя, моя Москва» и выступили с ней на концерте художественной самодеятельности.

Командиру части очень понравилось, и нас, помимо концертов в своем клубе, раз в неделю стали откомандировывать вместе с полковым музвзводом в разные города на так называемые вечера дружбы. Владимир Шудрин, который прислал мне из Советского Союза ноты композиций Гленна Миллера, потом шутил: «Где служил? В Германии. В каких войсках? В танковых. Что делал? Играл джаз». Кстати, самыми популярными в Германии тогда были битлы. Достаточно сказать, что перед отъездом на родину я без проблем купил винил с записями Луиса Армстронга и Гленна Миллера, а вот пластинки The Beatles так и не смог достать – немцы расхватывали их как горячие пирожки.

Дебютный альбом The Beatles

И вы вернулись в свой джаз-бэнд?

Ненадолго. Возвратившись в конце 1966 года в Кольчугино, я встретился с ребятами из своего коллектива и оркестра при «Электрокабеле». Мы организовали совместное выступление в городском ДК, на котором играли в том числе и самые свежие джазовые и роковые композиции, которые я привез из Германии. Но вскоре мне пришлось на какое-то время отложить в сторону свое увлечение музыкой.

Три года в армии дали мне возможность хорошо подумать, кем же я хочу стать по жизни. Я решил связать свою жизнь с журналистикой, поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, устроился в городскую газету «Голос кольчугинца» и начал готовиться к поступлению на факультет журналистики МГУ. В 1967 году стал студентом международного отделения журфака и перебрался в Москву в общежитие на Ленинских горах.

В столице вы вернулись к своим музыкальным затеям?

На факультете уже существовала группа «Интербит», создателем которой был Гена Гаспарян – он ушел с третьего курса Московской государственной консерватории, где учился по классу скрипки, а теперь был на четвёртом курсе журфака. Собран «Интербит» был на базе коллектива, инструментов и аппаратуры группы «Экватор», существовавшей при посольстве Индонезии.

Конечно, кое-что было и университетское. Состав группы был интернациональным. Гаспарян играл на электрооргане, фортепьяно и скрипке. С ним на курсе учились сыновья индонезийских миллионеров: Банг-Банг – ритм гитара и Сунарио – талантливейший соло-гитарист. На ударнике играл Толя Медведский. Было два вокалиста из Африки: Рей из Танзании классно исполнял рок и блюз, второй – специализировался на лирических партиях. Я присоединился к «Интербиту» с бас-гитарой, играл и на электрооргане.

Какой у «Интербита» был репертуар?

Очень разнообразный. Ребятам из «Интербита» не нужно было неделями что-то заучивать – они всё схватывали на лету. Естественно, было совсем неинтересно исполнять одни и те же композиции. Поэтому брали всё новые и интересные вещи. Кстати, на факультете не было проблемой достать какую-то пластинку – здесь учились дети очень известных или занимавших руководящие должности в советской системе родителей, которые могли удовлетворить любые потребности своего потомства, в том числе и музыкальные.

Рок вы тоже играли?

Конечно. И, как можно догадаться, совершенно разный – от Элвиса Пресли до Deep Purple.

Где проходили выступления?

Помимо ДК гуманитарных факультетов МГУ, где теперь Храм мученицы Татьяны, играли на площадках других вузов, на свадьбах и частных вечеринках, в посольствах зарубежных стран, на конкурсах и фестивалях. Хоть мы и не ставили себе задачи перейти в «профессиональную лигу», нас заметил Эдди Рознер. В 1968 году мы выступали на музыкальном фестивале в Центральном доме культуры железнодорожников в районе трех вокзалов.

Исполнили композицию британской певицы Мэри Хопкинс These were the days, которая в тот год занимала первые места в британских и американских хит-парадах. Она была известна и популярна в СССР. Мы решили, что будет лучше перевести текст этой песни на русский. Председатель жюри, а им был Эдди Рознер, очень живо отреагировал на наше выступление. Оказалось, что его оркестр тоже исполнял свою версию этой композиции, правда, очень давно. А исходным материалом у него был русский романс «Дорогой длинною». Рознер оценил наши старания и презентовал нам оригинальный текст песни.

Джаз на журфаке вы совсем забросили?

Зачем же? В Московском государственном институте стали и сплавов учился мой земляк, саксофонист Женя Гужов. Он периодически заскакивал ко мне, и мы думали о том, чтобы создать свою команду. Потихоньку начали подбирать коллектив. Как-то на День журналиста – наша группа тогда еще не оформилась – мы выступали с ним в Домжуре. В одном зале – я с «Интербитом», во втором – Женька с ребятами из кольчугинского оркестра с завода «Электрокабель», которых мы для этого специально пригласили в Москву.

Окончательно мы собрали свою команду после того, как распался «Интербит». Гаспарян и его интернациональный коллектив закончили журфак и разъехались, забрав инструменты и аппаратуру. Тут мне очень помог земляк, бывший одноклассник Виктор Левашов. Он готовился работать на АвтоВАЗе и проходил стажировку на заводе FIAT в Турине. Узнав о моих «музыкальных проблемах», он привез мне в подарок из Италии мощный усилитель, аналогичный английскому аппарату VOX, который был у The Beatles – с динамиками и входами для трех инструментов. Мы могли снова выступать.

Каким составом?

Женя Гужов – сакс, я – аккордеон, электроорган и бас. С журфака к нам присоединились Валера Ведрашко – ударник и Жора Маценко – соло и ритм-гитара. Кроме того, с другого факультета к нам приходил алжирец, хотя мы его прозвали «француз», который исполнял гитарные соло и ритм партии. С названием особенно не мучились – выступали как «Группа под управлением Владимира Кириллова».

Играли в ДАСе, на факультетских вечерах и конкурсах, в основном – джаз. А когда я учился курсе на четвёртом, на факультете появился Игорь Дегтярюк. Как из ниоткуда – был он курсом младше меня, но раньше я его почему-то никогда на журфаке не видел. Он неплохо исполнял вокальные, а также гитарные партии – бас, ритм и соло. Впрочем, моё внимание больше привлекли ребята – они не были нашими студентами, – которые пришли с ним со стороны.

Максим Капитановский

Почему?

Макс Капитановский без всяких преувеличений был одним из лучших ударников столицы. Талант Коли Ширяева тоже невозможно было не заметить – он бесподобно пел, играл на гитаре и на басу самые сложные партии. А Виссарион Меркулов был гениальным гитаристом. Правда, человек он был странный и необычный, как говорится, не от мира сего. Например, когда Виссарика ждали, он мог запросто исчезнуть неизвестно куда на неопределённое время и без всяких предупреждений, а затем также неожиданно вернуться в строй.

Думаю, что странности его были связаны с не очень простой жизнью. Один его дед в своё время руководил Норильским металлургическим комбинатом, второй был заместителем Берии. Но теперь Виссарик был в огромной квартире только с матерью. Мы слышали, что его семью репрессировали. Правда это или нет – утверждать не могу. Но странности Виссарика раздражали Дегтярюка, и в конце концов они расстались.

А вам удалось поладить с Дегтярюком?

Начиналось всё очень многообещающе. Ребята исполняли рок, играли очень хорошо, но аппаратура у них была ужасная. Игорь предложил создать на нашей факультетской площадке группу «Колокольцы», в которую вошел он сам, Ширяев, Капитановский и я (играл на басу и на клавишах). Виссарик традиционно то исчезал, то появлялся. Правда, группа просуществовала недолго.

С нашими усилителем, аппаратурой и инструментами ребята зазвучали совсем по-новому. Первоначальная концепция, предполагавшая исполнение лёгкой музыки, теперь не оправдывала себя – очевидно, что сделать можно было гораздо больше. Поэтому история группы закончилась после трех выступлений.

Появился новый проект – «Второе дыхание». В данном случае речь шла уже о композициях Джими Хендрикса и Led Zeppelin. Никто тогда в нашей стране такую музыку не играл, тем более так здорово. Я репетировал и несколько раз выступал в составе «Второго дыхания» – чтобы участвовать во всех концертах, мне пришлось бы бросить учебу, а это в мои планы никак не входило. А затем произошел скандал, после которого всё резко изменилось.

Мы выступали в День журналиста в ДК гуманитарных факультетов МГУ, когда замдекана по учебной работе Марина Алексеева неожиданно выскочила на сцену и попыталась выхватить барабанные палочки из рук Капитановского. Концерт был остановлен. После этого «Второе дыхание» перебазировалось в ДК Энергетиков и стало выступать в кафе «Синяя птица».

Джими Хендрикс со своими пластинками

Дегтярюк заявлял, что после этого его выгнали с факультета за то, что он играл рок…

Это легенда. К сожалению, в нашей стране, вместо того чтобы признать свои ошибки, люди часто стараются найти себе оправдание и виноватых «на стороне». Всё гораздо проще – Игорь совсем забросил учебу, и его отчислили. Причём произошло это далеко не сразу, и Дегтярюк всё прекрасно понимал. Обвинять же прежнего декана журфака Я.Н.Засурского, что он выгнал студента за то, что тот играл рок, – просто смешно.

Более демократичного факультета ни в МГУ, ни в других вузах во времена Ясена Николаевича не было. Ведь я тоже был в составе группы на том Дне журналиста, но почему-то меня никто не спешил репрессировать: спокойно закончил факультет и был распределен в Агентство печати «Новости». Хотя именно у Игоря, а не у меня были, мягко говоря, очень непростые родители.

Не говоря уже о том, что, если бы Ясен Николаевич, славившийся своей принципиальностью и отменной памятью, один раз отчислил студента «по политическим мотивам», двери журфака были бы для него закрыты навсегда. А мы знаем, что, вдоволь нагулявшись, Дегтярюк снова стал студентом факультета и окончил его в 1987 году. Деканом был всё тот же Засурский.

То есть никакой целенаправленной борьбы с роком на факультете не было?

Лично я ничего этого не наблюдал.

Чем же объясняется такой демарш Марины Ивановны?

Думаю, что на праздник был приглашён кто-то из авторитетных партийных функционеров или кэгэбэшников, кто и выразил неудовольствие. А Марина Ивановна была вынуждена на это среагировать, иначе бы могли действительно появиться проблемы. Но очевидно, что конфликт был временный и сколь-нибудь серьёзных последствий ни для кого не имел, это факт. Иначе и быть не могло – все прекрасно знали, что авторитет Засурского достаточно велик, чтобы противостоять практически любому неадекватному вмешательству в дела факультета со стороны.

На самом деле в Советском Союзе целенаправленной борьбы с роком вообще не было. Отдельные деятели, стоявшие у руля государства и ничего не понимавшие ни в роке, ни в джазе, ни вообще в музыке, выражали свое неудовлетворение чем-нибудь. А рядом всегда были люди, стремившиеся им угодить. Они и организовывали показательные порки, но никогда не занимались этим системно. А к тому же всегда были и есть просто дураки, а как говорится – «Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет».

Конечно, в результате активности таких людей происходили очень неприятные и даже трагические случаи. Особенно если с такими активистами вступали в открытую конфронтацию. Но зачастую к року дело вообще не имело никакого отношения.

Скажем, кто-то не рассчитал своих сил и перебрал на вечеринке, с кем-то подрался, поломал мебель, разбил витрину, побил милиционера. Он боролся за какие-то идеи? Нет. А он говорит: «Я противостоял системе. В стране шла целенаправленная травля, и я пострадал за то, что люблю рок». Правда, логика таких «борцов за правду» сильно хромает. Не секрет, что рок с большим удовольствием слушали и те люди, которые занимали ключевые должности в советской бюрократической системе. Они сами привозили в СССР «запрещённые» пластинки и журналы, сами покупали своим детям музыкальные инструменты, чтобы те играли рок. А их дети – сегодня они позиционируют себя как главные борцы с этой системой – вполне успешно организовывали свои группы, многие из которых существуют и по сей день.

Кто-то скажет: «Да они ничего достойного для рока не сделали». Но на всё есть удобный ответ: «Нам мешала система, которая загнала нас в подполье». Хотя и выйдя из этого «подполья», они не смогли произвести на свет ничего лучшего, чем уже сделали в советское время.

Группа «Машина времени» в 1971 году

Но вы же сами говорите, что какие-то пластинки были запрещены…

Слушать их никто не запрещал, но при ввозе в страну какие-то пластинки действительно отбирали. Я узнал об этом, когда перешел работать в Торгово-промышленную палату и стал ездить в загранкомандировки. Но и здесь о борьбе с роком я не стал бы говорить. Дело в том, что «изъятия» происходили настолько выборочно, что создавалось впечатление, что это чей-то личный «заказ». Например, из двух-трёх десятков пластинок могли забрать две-три. Как правило, это были редкие издания или самые «свежие». Отбирали и музыкальную литературу – тоже выборочно.

Давайте вернемся ко «Второму дыханию» – как развивались события после скандала на журфаке?

Ребята совсем перестали появляться на факультете. Я пытался убедить Игоря, что конфликт с администрацией факультета временный и вскоре можно будет вернуться на прежнюю базу, но теперь его это не интересовало – он загорелся идеей заняться музыкой профессионально. Заразить ею он пытался всех, включая меня. Но я его не поддержал, так как хотел стать журналистом.

Для меня, фактически «парня из деревни», поступление на журфак было большим событием. Московские же «мальчики-мажоры» не ценили этого, ведь многим из них это ничего не стоило – все вопросы решали их «непростые» родители. Впрочем, ход мыслей Дегтярюка был понятен – в данном случае «борьба с системой» приносила очень ощутимый экономический доход. Например, одно выступление в кафе или ресторане могло принести до 100 рублей на человека, а на частной вечеринке, скажем, на свадьбе, до 300.

Таким заработком тогда не могли похвастаться даже самые успешные журналисты. Поэтому Дегтярюка перспектива бросить учебу не пугала, и, как результат, через какое-то время он был отчислен с журфака. Факультетская аппаратура для «Второго дыхания» была безвозвратно потеряна, но всё, что было у меня, оставалось в распоряжении группы. В ДК Энергетиков мы познакомились с группами «Скоморохи» и «Машина времени», которые там тоже репетировали.

Александр Градский, талантом и творчеством которого я восхищаюсь до сих пор, хотя считаю, что полностью он так и не реализовал свой потенциал, симпатизировал нам и с удовольствием по-дружески общался. А вот Андрей Макаревич – то, что он делал, меня совсем не впечатлило – держался от нас на расстоянии. Мне казалось, что вел он себя как-то даже высокомерно, хотя уровень «Второго дыхания» был на порядок выше «Машины времени» по всем показателям, что его явно интересовало, но, видимо, не слишком радовало.

АВТОРСКАЯ ВРЕЗКА:
Андрей Макаревич о группе «Второе дыхание»: «Были они виртуозны, недосягаемо высоки, и мы практически не общались — я их робел. Технари они были страшные, вид имели крайне вызывающий, а тогда это было очень сильным плевком в морду общественному вкусу. Играли невероятно громко и на контакты не шли. Этот факт, кстати, работал на них – вслед за исключительной игрой воображение рисовало и другие исключительные качества, им как бы присущие. Люди они были, как оказалось, скандальные и неуживчивые».

Кстати, все, кто посещал ДК Энергетиков и кафе «Синяя птица», оценили и качество нашей, в том числе моей, аппаратуры. Как-то я пришел на репетицию и обнаружил, что всё, что у меня было – и инструменты и аппаратура – исчезло. С профессиональной точки зрения теперь группа была укомплектована полностью, но с серьезной потерей качества. Например, вместо моего итальянского усилителя класса VOX стоял дешевый венгерский BEAG.

Группа «Скоморохи» в 1970 году

Дегтярюк, ничуть не смущаясь, радостно заявил, что для приобретения всех необходимых для профессиональной игры «гаджетов» и «девайсов» всё, что я имел, было продано. Я был в шоке. До этого у нас было несколько неприятных случаев пропажи инструментов и аппаратуры. Так, когда Игорь только проявился на факультете, после одного из выступлений пропала гитара нашего «француза», который играл со мной и Женей Гужовым. После этого алжирец сразу же прекратил с нами всякие отношения.

Тогда наша знакомая, побывав на домашней вечеринке Дегтярюка, клялась и божилась, что видела ту гитару. Но я не мог в это поверить – был уверен, что такие «упакованные» ребята, как Игорь, просто не способны на подобные поступки. Теперь Дегтярюк упирал на то, что я должен его понять и простить. Тем более, заявил он, «Второе дыхание» рассчитывает на моё активное участие в дальнейшем развитии группы.

Понятно, что это не могло быть оправданием случившемуся. Меня никто ни о чем не предупредил, всё было сделано без моего ведома, и я был очень цинично поставлен перед фактом. Но последней каплей стало то, что Игорь вдруг совершенно безапелляционно заявил: «И даже не думай не согласиться, ты никому ничего не сможешь доказать. Какие инструменты, какая аппаратура? Если что – мы ничего не знаем». Когда я рассказал о случившемся друзьям, их негодованию не было предела.

Чтобы восстановить справедливость, они предложили поехать в «Синюю птицу» и забрать всю «новую» аппаратуру «Второго дыхания». Что мы и сделали – перевезли всё в учебную радиотелестудию факультета. В «Синей птице» меня отлично знали и никто даже слова не сказал. Обнаружив пропажу, Игорь приехал ко мне в общежитие. Он уже не был так уверен в себе, ведь я тоже мог сказать: «О чем речь – ничего не знаю». Поэтому Дегтярюк был вынужден рассказать о своих настоящих планах.

Оказалось, легендарное «Второе дыхание», которое имело все шансы стать первой группой, играющей не просто рок, но настоящий русский рок, завершало своё существование. И всего лишь из-за денег. Игорь получил предложение о музыкальном сопровождении выступлений Тамары Миансаровой. По его словам, здесь нашлось бы место и для меня. Если бы гениальное исполнение чужих композиций, скажем, Джими Хендрикса, трансформировалось бы в создание чего-то своего, я бы еще подумал. Но выступать «на подпевках» мне было совсем неинтересно. Конечно, деньги были важны, но не настолько.

Заставить меня играть с Миансаровой Игорь не мог, поэтому ему пришлось дать расписку, в которой он обязывался выплатить мне деньги за проданные аппаратуру и инструменты. Несложно догадаться, что в результате наши отношения были испорчены окончательно и бесповоротно. Впрочем, жалеть было нечего – «Второе дыхание», которое ассоциировалось, пусть даже незаслуженно, с неким противостоянием любителей рока и системы, фактически было продано. Всё, что происходило потом, можно рассматривать лишь как безуспешную попытку вернуть былую славу.

Вы получили свои деньги?

Дегтярюк их мне так и не вернул. Но спустя достаточно продолжительное время я получил их по расписке от его матери. А самое смешное, что много позже я встретил Игоря – он был обычным журналистом, по-моему, «Маяка».

На этом ваше соприкосновение с роком закончилось?

Конечно, нет. Но, закончив журфак, роком я занимался, как правило, совсем в другом качестве. Например, в АПН, где я работал в Главной редакции Латинской Америки, проходили «творческие четверги», куда приглашали известных актеров, музыкантов, режиссеров. На одном из них я познакомился с Павлом Грушко, который переводил Гарсия Лорку, Пабло Неруду, Алехо Карпьентера.

Он пригласил меня на репетиции первой советской рок-оперы «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», музыку к которой написал Алексей Рыбников, слова – Грушко, а исполняла ее группа Юрия Шахназарова «Аракс». Перед премьерой рок-оперу должна была одобрить комиссия ЦК КПСС. Все опасались, что ее зарубят. Мы решили – чтобы этого не произошло, нужно организовать информационную поддержку, чем я и занялся. В результате в изданиях АПН, идущих в том числе и на зарубежную аудиторию, вышла целая серия моих материалов о советской рок-опере в поддержку борьбы чилийского народа за свободу. И комиссия ЦК дала добро.

Группа «Аракс»

Как вы оцениваете развитие русского рока после вашего ухода в журналистику? И каковы, по вашему мнению, его перспективы сегодня?

А что такое русский рок? Если речь идет о чем-то самобытном, отличающем нашу музыку от всего остального рока и в то же время обеспечивающем ей какую-то узнаваемость в общем потоке, то я такого не вижу и не слышу. Мы можем наблюдать огромное количество стилизаций, калек и даже откровенного плагиата. Хорошо еще, что хотя бы петь стали больше по-русски. Но ведь это не дает нам право называть такую музыку русским роком.

Конечно, попытки создать что-то своё были, какие-то даже получились удачными, но, к сожалению, мы не внесли в мировую рок-культуру ничего нового. Причем открытие железного занавеса, к которому так любят апеллировать наши «монстры рока», ничего принципиально не изменило. Стало даже хуже – после недолгого всплеска рок у нас стал не развиваться, а деградировать. Приведу два показательных примера из своей практики.

В 1975 году я готовил интервью для журнала «Внешняя торговля» с первым испанским торгпредом Мигелем Ирисо. После встречи я подарил ему только что вышедшую у нас пластинку Давида Тухманова «По волне моей памяти». Каково же было мое удивление, когда в ответ торгпред привез мне целую кипу виниловых пластинок с рок-музыкой, которые тогда были очень популярны в Испании. Мигель заявил, что Тухманов так понравился ему и его друзьям, что они показали пластинку знакомым, занимавшимся музыкальным бизнесом. А те, в свою очередь, начали переговоры о том, чтобы композиции с нее попали на испанские радиостанции.

Совершенно противоположная ситуация произошла в 1992 году, когда я поехал на Всемирную выставку в испанской Севилье. В День России на ней должны были традиционно крутить нашу музыку, которую с нас и потребовали испанские организаторы ярмарки. Мы подобрали русскую народную и классическую симфоническую музыку, а также не без гордости предоставили коллегам тот самый русский рок. В частности самые свежие записи «Машины времени». День уже клонился к концу, а звучали только наши народная и классическая музыка. Я решил выяснить, в чем же дело, и получил ответ: «Этого мы не будем ставить. Включаем только то, чем вы действительно можете гордиться».

Источник: журнал «Газпром».

468 ad