Меню навигации+

Лето в зимнем Ленинграде

Опубликовано 29 Мар 2012 года в Движение, Статьи | Нет комментариев

Это история о том, как впервые большая группа американских артистов, преодолев «железный занавес», воздвигнутый вокруг СССР, оказалась в нашей загадочной заснеженной стране. Потом будут ставшие легендарными Фестивали молодёжи, обмены гастролями, суперсерия по хоккею, но первые контакты русских с американцами на советской земле произошли именно в Ленинграде в 1955 году — событие символическое, обладавшее не только художественным, но общественным значением. Ленинградцы увидели знаменитый спектакль «Порги и Бесс», оперу Джорджа Гершвина.

Один из членов делегации, журналист Трумен Капоте написал небольшой очерк об этом путешествии, в котором остроумно, смешно, живо описываются совершенные бытовые мелочи и непосредственная, детская реакция американской труппы на советские реалии. Ещё один свидетелем события стал американский фотограф Эдвард Кларк (Edward Clark), снимки которого находятся в архиве журнала «Life». Вот несколько занимательных лениградских эпизодов из очерка и иллюстрирующие их фотографии Кларка.

Участники «Порги и Бесс» отнеслись к «Астории» в высшей степени одобрительно: они ожидали «настолько худшего», а комнаты у них, как оказалось, «уютные», «не без приятности» и, как выразился понимающий в этом «рекламщик» труппы Виллем Ван Лоон, «битком набитые модерном. Во дают!». Но когда артисты впервые переступили порог гостиницы и смешались в холле с китайскими сановниками и казаками в сапогах до колен, оказалось, что вступить во владение этими комнатами в некоторых случаях — дело отдалённое и спорное.

«Астория» распределила комнаты, и в первую очередь номера-люкс, на основе иерархии или отсутствия таковой, которая многих обозлила. Согласно теории Нэнси Райан (секретарь Роберта Брина, режиссёра спектакля. — прим.ред.), русские исходили из зарплатной ведомости Эвримен-оперы: «чем меньше зарабатываешь, тем больше комнату получаешь». Так это или нет, но ведущие исполнители, а также выдающиеся личности, прибывшие в качестве гостей компании, сочли «смехотворным» и «чокнутым, точно чокнутым», что рабочих сцены и костюмеров, плотников и монтеров сразу же повели в номера-люкс, тогда как «серьёзные люди» должны были довольствоваться чуланами на задворках.

— Они что, издеваются? — спрашивал Леонард Лайонс (журналист «Нью-Йорк Пост», сопровождавший артистов в поездке. — прим.ред.).

Исаакиевскую площадь окаймляет с одной стороны канал, который, подобно заледенелой Сене, ниточкой вьется через весь город, с другой — Исаакиевский собор, где теперь располагается музей. Мы направились к каналу. Небо было бессолнечно серым, и в воздухе вились снежинки — летучие крошки, бирюльки, то плававшие, то вихрем носившиеся взад-вперед, как игрушечные хлопья в хрустальном шаре. Стоял полдень, но на площади не было особого движения — лишь одна-две машины да автобус с зажженными фарами. Зато по заснеженным мостовым то и дело змеились запряженные лошадьми сани.

По набережной беззвучно скользили лыжники, проходили матери, таща младенцев на саночках. Повсюду, как дрозды, носились на коньках школьники в чёрных пальто и меховых шапках. Двое из них остановились и уставились на нас. Это были девочки-двойняшки лет девяти, в кроличьих шубках и синих бархатных капорах. У них была одна пара коньков на двоих, но, держась за руки и двигаясь в такт, они умудрялись прекрасно катить каждая на одном коньке. Их красивые карие глаза глядели на нас недоуменно, как будто пытаясь понять, чем мы непохожи на остальных. Двойняшки вслед за нами поднялись на перекинутый через канал мостик и продолжали глазеть, когда мы остановились поглядеть на открывавшийся с моста вид.

Канал — в сущности, заснеженная канава — служил площадкой для игр детям, чьи пронзительные крики и смех вместе с колокольным звоном далеко разносились резким, пронизывающим ветром с Финского залива. Обледенелые скелеты деревьев сверкали на фоне строгих дворцов, строем стоявших вдоль набережной до самого Невского. Ленинград, второй по величине и самый северный из крупных городов Советского Союза, строился в угоду царям, а царям по вкусу была французская и итальянская архитектура. Этим объясняется не только стиль, но и расцветка дворцов по берегам Невы и в других старых районах. Преобладают чёрные и серые парижские тона, но то тут, то там внезапно врывается горячая итальянская палитра: ярко-зелёный, охряной, голубой. Некоторые дворцы превращены в жилые дома, но преобладают учреждения. Пётр Первый, высоко ценимый нынешним режимом за то, что ввел на Руси науки, вероятно, одобрил бы мириады телевизионных антенн, осевших, как сонм металлических насекомых, на крыши некогда имперского города.

Мы спустились с мостика, забрели в открытые чугунные ворота и очутились в пустом дворе голубого палаццо. Это оказался вход в лабиринт переходивших друг в друга дворов, соединённых сетью аркад, туннелей и узких, спящих под снегом улочек, чье безмолвие нарушалось лишь цоканьем копыт лошадей, тащивших сани, колокольным звоном да ещё хихиканьем двойняшек, неотступно следовавших за нами.

Холод действовал как наркоз: постепенно внутри у меня всё так застыло, что можно было делать полостную операцию. Но мисс Райан ни за что не хотела возвращаться.

— Это же не просто так — мы в Санкт-Петербурге, господи боже ты мой! — твердила она. — Мне надо увидеть сколько смогу, а то потом крышка. Знаешь, что я потом буду делать? Сидеть безвылазно в гостинице и печатать Бринам всякую ерунду.

Впрочем, видно было, что долго ей не продержаться: лицо у неё стало багровым, как у пьяницы, на носу появилось белое пятнышко. Еще несколько минут — и она согласилась пуститься на поиски «Астории».

Беда в том, что, как выяснилось, мы заблудились. Последовало кружение по одним и тем же улицам и дворам, когда мы набрели на старика, коловшего дрова, и стали умолять показать нам дорогу, размахивая руками, как стрелками компаса, и вопя: «Астория! Астория!» Дровосек ничего не понял; он отложил топор и пошел с нами на угол, где велел повторить представление для троих его грязнолицых приятелей. Те поняли не больше его, но куда-то нас повели. По дороге к нам из любопытства присоединились долговязый парнишка со скрипкой и женщина — по-видимому, мясник, так как поверх пальто на ней был забрызганный кровью фартук. Русские гомонили и препирались между собой; мы решили, что нас ведут в милицию, но было наплевать — лишь бы там топили. К этому моменту плёнки у меня в носу смерзлись, ресницы начали слипаться от холода — но я всё же углядел, что мы вдруг снова оказались на мостике. Мне хотелось схватить мисс Райан за руку и помчаться что было сил, но она заявила, что за проявленную верность наша свита заслуживает узнать разгадку тайны. Вся процессия в полном составе, от дровосека до скрипача, во главе с двойняшками, катившими впереди как гаммельнские крысоловы, прошествовала через площадь к дверям «Астории». Там они окружили интуристский лимузин и стали допрашивать о нас водителя, а мы вбежали внутрь и рухнули на скамью, вбирая тёплый воздух в лёгкие, как водолазы, долго пробывшие под водой.

Участники труппы охотно общались с жителями города, среди которых были не только советские функционеры, но и местные тусовщики. Капоте называет две фамилии – Адамов и Орлов.

Затем он потащил меня по улице, отходившей от Невского. Когда тротуары исчезли, стало ясно, что мы направляемся не в «Асторию». В этом районе дворцов не было: я как будто снова брёл по трущобам Нового Орлеана, с неасфальтированными улочками, сломанными заборами, оседающими деревянными домишками. Мы миновали заброшенную церковь, где ветер причитал над куполами, как вдова над могилой. За церковью опять начались тротуары, а с ними имперский фасад города. Орлов направился к освещённым окнам кафе. У дверей он сказал:

— Здесь лучше. Для работяг.

Меня как будто швырнули в медвежий ров. Ярко освещённое кафе было до отказа набито горячими телами, сивушным дыханием и запахом мокрого меха от рычащих, скандалящих, хватающих друг друга за грудки посетителей. Вокруг каждого из столиков толпилась куча мужчин. Единственными женщинами были три похожие как близнецы официантки, дюжие квадратные бабы с лицами круглыми и плоскими, как тарелки. Они не только обслуживали посетителей, но и работали вышибалами. Спокойно, профессионально, со странным отсутствием злобы и с меньшей затратой усилий, чем иному — зевнуть, они отвешивали удар, которым вышибало дух у мужчины вдвое крупнее их.

Орлов заказал русский коньяк — отвратительный напиток, поданный в больших, полных до краёв чайных стаканах. С беспечностью человека, сдувающего пену с пива, он разом опрокинул треть стакана и спросил, «нравится» ли мне кафе и нахожу ли я его атмосферу «жёсткой»? Я ответил, что нравится и что нахожу.

— Жёсткой, но не хулиганской, — уточнил он. — В порту — да, там хулиганство. А здесь просто нормальное место. Для работяг. Никаких снобов.

Участники делегации активно изучали Лениград: музеи, антикварные лавки, рестораны, магазины. Один из визитов американцы нанесли в баптисткую церковь.

Среди экскурсий, запланированных хозяевами для труппы «Порги и Бесс», антирелигиозные музеи не фигурировали. Наоборот, в воскресенье, в Рождество, они предложили на выбор католическую мессу или баптистскую службу. Одиннадцать членов труппы отправились в ленинградскую баптистскую церковь, насчитывающую две тысячи прихожан.

Среди этих одиннадцати была Рода Боггс, играющая в спектакле продавщицу клубники. Днём я случайно наткнулся на мисс Боггс, одиноко сидевшую в асториевском ресторане. Эта кругленькая, веселая женщина с медового цвета кожей всегда очень прибрана, но сейчас её лучшая воскресная шляпка съехала набекрень, и она все прикладывала и прикладывала к глазам промокший от слез платочек.

— У меня сердце кровью обливается, — сказала она, и грудь ее затряслась от рыданий. — Я вот с таких лет в церковь хожу, но ни разу так не было, что Иисус здесь, рядом — только руку протянуть. Детонька, Он был там, в церкви, это у них было на лице написано. Он пел вместе с ними, и никогда я не слышала такого пения. Там всё больше старички и старушки, а старичкам ни в жисть так не спеть, коли Иисус не подтянет. А потом пастор, чудный такой старичок, говорит нам, цветным: мол, сделайте милость, спойте спиричуэл, — так они слушали, слова не проронив, только все глядели, глядели, как будто им говорят, что Христос всюду, что с ним никто не одинок, то есть они и сами это знали, но вроде как рады были услышать. Ну вот, а потом пора было уходить. Расставаться. И что же, ты думаешь, они сделали? Встали все разом, как один человек, вынули белые платки, машут ими и поют «Бог с тобой, коли встретимся». Поют, а у самих слезы рекой, и у нас тоже. Детонька, меня просто перевернуло. Крошки проглотить не могу.

Кульминационный момент поездки – премьера оперы, которая проходила в ДК Ленсовета.

На другом конце города, у Дворца культуры, припорошенные снегом толпы глядели на прибытие билетовладельцев, а внутри, в зале, уже сидело довольно много людей, истекавших потом в огнях кино- и телесъемки. По сторонам сцены стояли корзины цветов, жёлтых и белых, а над просцениумом плавали скрещённые флаги — переплетение звёзд и полос с серпом и молотом.

За кулисами, где щебет флейт и стоны гобоев настраивавшегося оркестра отдавались эхом, как звуки леса, Марта Флауэрс, полностью одетая и, несмотря на отдалённый усиливающийся рокот зала, невозмутимо спокойная, готовилась, как и предсказывала, «насидеться как следует».

Продажа билетов проходила на Б.Конюшенной

Упорное безмолвие зрителей объяснялось, похоже, не апатией: скорее, тут была недоумённая сосредоточенность, тревожное желание понять; они слушали без улыбки, с напряжённым вниманием, как студенты на лекции, боясь пропустить что-то главное, какое-то слово или фразу, которая окажется ключом к разворачивающейся перед ними мистерии.

Лишь к концу первого акта по театру пронеслось тепло, приходящее с пониманием. Оно было ответом на «Теперь ты моя, Бесс», дуэт главных действующих лиц. Вдруг всем стало ясно, что Порги и Бесс любят друг друга, что их дуэт выражает радость и нежность, и зрители, тоже обрадованные, обрушили на исполнителей овацию, недолгую, но бурную, как тропический ливень. Однако музыка перешла в бравурную мелодию финала первого акта «Не могу стоять на месте» — и в зале опять воцарилась засуха. Сцена эта пересыпана фольклорным юмором; и время от времени изолированное фырканье, одинокие смешки показывали, что в зале есть люди, понимающие юмор.

Занавес опустился. Тишина. Начал зажигаться свет; публика моргнула, как будто только сейчас поняв, что первый акт кончился, перевела дух, как после «русских горок», и начала аплодировать. Аплодисменты длились тридцать две секунды.

— Они не в себе, — сказал Лори (секретарь американского посольства в Москве. — прим.ред.), повторяя букву бриновского пророчества, но каким-то образом преобразив его дух. — Никогда такого не видели.

Савченко (сотрудник Министерства культуры, ведавший гастролями «Эвримен Опера». — прим.ред.) с Адамовым, как и мисс Джонсон, бродили по фойе, собирая мнения.

— Очень большой успех, — вот все, чего можно было добиться от Савченко; зато Адамов, заметно обогативший свой сленг за счет обучения у исполнителей, сказал:

— Ну ладно, собрались фрайера и не секут. Не врубаются. Ну и что такого? У вас в Нью-Йорке, что ли, нету фрайеров?

У прилавка со стаканом минеральной воды в руках стоял Степан Орлов.

— Друг, — сказал он, хлопая меня по по плечу, — как повеселились, а? Наутро, знаете ли, жене пришлось буквально силком поднимать меня с постели. Шнуровать мне туфли, галстук завязывать. Без злобы, вы понимаете: со смехом. — Он достал бинокль и стал в него смотреть. — Я видел Нэнси. Думал: заговорить? Но решил: нет, Нэнси сидит со сливками общества. Вы ей скажете, что я её видел?

Я пообещал, что скажу, и спросил, нравится ли ему «Порги и Бесс».

— Мне хотелось бы иметь билеты на все представления. Это переживание. Мощное. Как Джек Лондон. Как Гоголь. Никогда не забуду, — ответил он, засовывая бинокль в карман.

Он нахмурился, открыл рот, собираясь что-то добавить, но передумал и выпил воды; потом опять передумал и решил всё-таки высказаться:

— Дело не во мне. Что мы, старики, думаем, вообще неважно. Важно, что думает молодёжь. Важно, что им в душу запали новые семена. Сегодня, — продолжал он, обводя взглядом фойе, — вся эта молодёжь не будет спать ночь. Завтра начнется насвистывание. Жужжание в аудиториях, нудное, раздражающее. А летом будет свистеть весь город. Молодые будут гулять по набережным и напевать. Они не забудут.

Лесли Скотт предсказывал, что второй акт «пройдёт на всех парусах», и его прогноз почти оправдался. Попутный ветер принесла с собой песня продавщицы клубники. Тут, как в любовном дуэте, и мелодия, и ситуация — женщина продает клубнику на улице — были русским понятны, и они были очарованы. После этого каждая сцена принималась благожелательно; и если спектакль не прошёл «на всех парусах» — вероятно, слишком много воды утекло, — то и не потонул, благополучно доплыв до конца.

Когда занавес упал и начались вызовы, тележурналисты и фотографы стали носиться по проходам, снимая параллельно хлопавших русских и кланявшихся исполнителей.

— Они потрясены, — опять изрек Лори, а жена его закончила вечным: «Они никогда такого не видели».

Аплодисменты, которые, по словам опытного очевидца, «ни в какое сравнение не идут с премьерой в Большом театре», длились логичное количество выходов, после чего быстро стали угасать. И тут-то, когда люди уже вставали с мест, Брин затребовал более явного успеха, бросив в бой «стихийный», сверх программы, выход на аплодисменты, срепетированный сегодня днём. Один за другим исполнители выходили на сцену, кружась и раскачиваясь под барабанный бой.

— О боже, — простонала мисс Райан, — только не это! Не надо выклянчивать!

Последовала проверка на прочность, в ходе которой зрители пошли на компромисс: настоящие аплодисменты заменились равномерными хлопками. Прошло три минуты, четыре, пять, шесть, семь. Наконец, после того как похлопали электрикам и т.п. и мисс Флауэрс послала публике прощальный воздушный поцелуй, Брин, раскланявшись в последний раз, позволил опустить занавес.

Выйдя из театра, я довольно долго шёл, прежде чем увидел такси. Впереди шли трое, два молодых человека и девушка. Как я понял, они только что посмотрели «Порги и Бесс». Голоса их звонко отдавались на затенённых, снежно-безмолвных улицах. Они говорили все разом, возбужденная болтовня перемежалась пением: зазывный крик продавщицы клубники, обрывок «Summertime». Потом девушка, явно не понимая слов, но фонетически их запомнив, пропела: «There’s a boat that’s leavin’ soon for New York, come with me, that’s where to belong, sister…» Спутники аккомпанировали ей свистом. Орлов сказал: «А летом вы только это и будете слышать. Они не забудут».

Надежда, таившаяся в этих молодых, которые не забудут, перед которыми открылись новые горизонты, — этого ведь достаточно, думал я, чтобы сказать Генри Шапиро (московский корреспондент «Юнайтед Пресс». — прим. ред.), что премьера прошла на ура? Это не был успех «разорвавшейся бомбы», которого ожидали владельцы «Эвримен Оперы», — это была победа более тонкого свойства, значимая, плодотворная. И всё-таки, когда я лежал у себя в номере и наконец зазвонил телефон, меня охватили сомнения.

«Как всё прошло? Как было на самом деле?» — вопросы эти требовали журналистского ответа, без тонкостей. Мог ли я, не кривя душой, дать Шапиро радужный отчет о том, как приняли оперу? Мне хотелось бы именно этого; подозреваю, что именно это ему хотелось услышать. Но я всё не поднимал трубку.

Как известно, «джаз в СССР был запрещён». Капоте приводит два отличных примера того, как именно с ним «боролась» советская пресса.

В двух главных газетах города, «Смене» и «Вечернем Ленинграде», появились рецензии на спектакль. Болен (американский посол в России. — прим.ред.) нашел обе статьи «в целом прекрасными. Очень вдумчивыми. Видно, что они отнеслись к делу серьезно».

Критик «Вечернего Ленинграда» писал: «„Порги и Бесс” — работа, отмеченная блестящим талантом и необыкновенным мастерством… тепло принята публикой». Дальше эта мысль растягивалась на полторы тысячи слов. Он хвалил партитуру («Музыка Гершвина мелодична, искренна, пропитана негритянским музыкальным фольклором. В ней масса по-настоящему выразительных, разнообразных мелодий»), режиссуру Брина («Спектакль мастерски срежиссирован и захватывает динамичностью и размахом»), дирижёра («Музыкальная сторона спектакля на очень высоком уровне») и, наконец, исполнителей («…на редкость гармоничный ансамбль…»). Легкий нагоняй получило либретто: рецензент заметил в нём «элементы экспрессионизма и мелодраматизма, а также избыток подробностей из сферы уголовного следствия». Не забыл «Вечерний Ленинград» нажать и на политическую педаль: «Мы, советские зрители, понимаем, как разлагающе действует капиталистический строй на сознание, ум и нравственность народа, задавленного нищетой. Это переводит пьесу Хейуорда, в музыкальной обработке Гершвина, в разряд музыкальной драмы». Но такого рода соображения представлялись простым pianissimo по сравнению с оглушительными пропагандистскими аккордами, которых ожидали противники гастролей «Порги и Бесс».

Второй критик, Ю. Ковалёв, писавший в «Смене», упомянул фактор, оставленный без внимания «Вечерним Ленинградом». «Неприятное впечатление производит поразительно эротическая окраска некоторых танцевальных сцен. Трудно винить в этом специфику национального танца. Скорее виноваты тут режиссерский вкус и, вероятно, „традиция”, восходящая к бродвейскому „бурлеску” и „ревю”. Но в целом, — продолжал Ковалёв, — „Порги и Бесс” — одно из интереснейших событий театрального сезона. Это прекрасно сыгранный спектакль, яркий, полный движения и музыки. Он свидетельствует о высокой талантливости негритянского народа. Возможно, не всё в музыке и постановке будет одобрено советскими зрителями, не всё им будет понятно. Мы не привыкли к натуралистическим деталям в танце, к чрезмерно джазовому звучанию симфонического оркестра и т.д. Но, несмотря на это, спектакль расширяет наше представление об искусстве современной Америки и знакомит с неизвестными ранее гранями музыкальной и театральной жизни США».

Что пишут в Америке — труппа уже знала, ибо во вторник Брин получил телеграмму из нью-йоркского филиала «Эвримен Оперы». Мисс Райан отпечатала текст в нескольких экземплярах и, когда мы встретились в холле, вывешивала один экземпляр на доску объявлений.

— Привет, — сказала она. — Угадай, что было? Звонил Степан Кролик. Приглашал на танцы. Как ты думаешь, можно? Если он действительно имеет в виду танцы? Вообще-то мне всё равно, я бы с Джеком Потрошителем пошла, лишь бы подальше от «Порги и Бесс». — С этими словами она прикнопила к доске телеграмму.

Роберт Брин Гостиница Астория Ленинград СССР точка

Здесь восторженные статьи весь декабрь 27 газет точка все пишут о десятиминутной овации точка

Заголовки журналах — „Ленинград в восторге от Порги и Бесс” точка

Ассошиэйтед Пресс говорит про громадный спрос на билеты и количество зрителей точка

Заголовок телеграммы „Порги завоёвывает похвалы в России” на публикации АП точка

Передовая Миррор „Дипломаты от сердца к сердцу — исполнители взяли Ленинград песней запятая мы гордимся ими” точка

Публикация АП в некоторых газетах запятая говорит московское радио запятая назвало премьеру громадным успехом точка

Сегодня передовая Сульцбергера в „Нью-Йорк Таймс” „Порги и Бесс прорубает новое окно на Запад” точка

Передовая в сегодняшнем журнале — „сногсшибательный успех” точка

Эн-би-си Си-би-эс блистательные отзывы точка

Поздравляем всех и каждого.

Певец Мозес Ламарр (Moses LaMarr), исполнявший партию Порги

— Конечно, это пришло не точно в таком виде, — заметила мисс Райан, перечитывая телеграмму. — Брины кое-что убрали, а кое-что добавили. Там было: «„Таймс” пишет, что успех был умеренный». Сто против одного, что Вильва это вырезала! Но вообще-то, — она вздохнула и улыбнулась, — если всё хорошо, так почему бы и не приукрасить немножко? Вильве главное — чтобы всем было хорошо, и это в общем мило.

Весь вечер члены труппы, проходя через холл, останавливались и читали телеграмму из Нью-Йорка. Прочтя, они ухмылялись и уходили пружинистой походкой.

— Ну, как тебе нравится, друг? — сказал Эрл Брюс Джексон Уорнеру Уотсону, читавшему телеграмму с ним рядом. — Мы в историю вошли!

На что Уотсон, потирая руки, ответил:

— Ага, точно. Историю мы заарканили.

К сожалению, захватывающий рассказ Т. Капоте на этом заканчивается. Дальнейший путь труппы лежал в Москву.

В статье использованы материалы сайта OldGoldReview.ru.
Редактирование: Мария Mary_J Миронова.

comments powered by HyperComments
468 ad