Меню навигации+

Водоворот ночей Flamingo

Опубликовано 16 мая 2014 года в Движение, Статьи | Нет комментариев

Разгар 1964 года, и в то время, когда я прохлаждаюсь в пятницу ночью возле клуба Ricky Tick, что в Виндзоре, у меня спрашивает закурить стильно одетый мод, подпевающий под доносящиеся из клуба приглушенные звуки музыки. Выпустив в небо облако табачного дыма, он интересуется, видел ли я Georgie Fame & The Blue Flames. Не видел, отвечаю я. Мой собеседник заявляет, что сейчас это — самая крутая группа, и что каждую субботу они играют в клубе Flamingo — «на западе», поясняет он, кивая в сторону Лондона.

Я благодарю его за ценную информацию, но тем не менее полагаю, что если группа настолько хороша, то довольно скоро она выступит и в Ricky Tick. В следующую пятницу этого мода я не встречаю, но ещё через неделю он возникает и интересуется моим мнением о группе. Когда я говорю, что ещё не слышал их, он разочарованно вздыхает, выпуская целое облако дыма, и уходит прочь.

Джорджи Фэйм

Вскоре наши субботние вечера начинают развиваться по новой схеме. Я всё ещё встречаюсь со своим приятелем Дексом в Antelope, но мы уходим ещё до закрытия, садимся в мой Ford Pop и неправляемся на восток по дороге А40, наблюдая, как понемногу гаснет свет в деревенских домах Биконсфилда и Джеррардс-Кросс, в лондонских пригородах Гринфорд и Перивейл, построенных вокруг Вестерн-авеню, этой склеротической артерии города, а также в будто бы собранных из лего домах Эктона, пока ещё не испорченных каменной облицовкой.

Мы останавливаемся возле боулинга на Джипси-Корнер ровно на столько времени, сколько требуется, чтобы запить полдюжины колёс стаканом колы, и к тому моменту, когда мы паркуемся в центре Лондона на обочине, освобождённой разъехавшимися по домам честными труженниками, амфетаминовая магия уже работает, и мы с важным видом прогуливаемся вдоль Уордор-стрит, надеясь, что публика из Marquee, расходящаяся по домам, обратит внимание на наши тёмные расширенные зрачки, на то, как энергично мы жуём свою жевательную резинку, и на нашу походку — а это настолько клёвая походка, что из неё стоило бы сделать танец.

Энди Саммерс

В большинстве клубов, где играют ритм-энд-блюзовые команды — мест наподобие Ricky Tick, с баром в одном углу и импровизированной сценой — публика состоит в основном из неряшливых студентов художественных училищ с волосами как у Стоунз или даже длиннее. Но во Flamingo, клубе в подвальчике к югу от Шафтсбери авеню, собирается совсем иная публика.

Поскольку оллнайтеры проводятся с полуночи до шести утра, их посетители принадлежат к параллельному миру, в котором не существует всем привычного распорядка дня. Это солдаты американской армии из Милденхолла и Лейкнхита, которые получили увольнительные на 48 часов и не намерены тратить драгоценное время на сон, а деньги — на комнату в гостинице; это вест-индская молодёжь, обитающая в Ноттинг-Хилле и Брикстоне — а ещё это страдающие бессонницей музыканты, алкоголики, наркоманы, проститутки и наглотавшиеся «Дринамила» фэйсы.

Афишка клуба Rick Tick в Виндзоре, о котором упоминает автор

Как и Marquee, расположенный чуть дальше по улице, Flamingo изначально был джазовым клубом, хотя в отличие от традиционного джаза, звучавшего в Marquee, он больше тяготел к модерн-джазу. Вывеска с подсветкой убеждает посетителей, которые могут смутиться при виде малопривлекательной входной двери между китайским ресторанчиком и обувным магазином, что здесь действительно находится «всемирно известный джазовый клуб Flamingo».

Стрелка указывает на дверь, сразу за которой начинается лестница в подвал. Другая вывеска, с изображённым на ней мультяшным розовым фламинго, гордо провозглашает, что это — «лучший британский модерн-джазовый клуб». Лишь на третьей вывеске, без подсветки и меньше остальных по размеру, значатся слова «оллнайтер» и «ритм-энд-блюз».

Zoot Money's Big Roll Band

Но именно слово «джаз» — разумеется, набранное джазовым шрифтом — я использовал как аргумент в разговоре с родителями, чтобы добиться разрешения проводить здесь субботние ночи. Слово «джаз» и тот факт, что у Декса был дядя, который работал адвокатом и жил в Белгравии. И хотя моего папашу больше волнует не то, что я всю ночь провожу в греховном Сохо, а то, что там я слушаю модерн-джаз, который он терпеть не может, моя мать рада слышать, что я воздерживаюсь от поздней поездки домой и остаюсь спать у родственника моего друга, в приличном районе. Если бы.

Тусовавшаяся снаружи Flamingo публика с вечернего концерта, который заканчивается в одиннадцать, уже разошлась. Все, кто здесь остался, ждут полуночи. Прилив напряжения, вызванный таблетками, сменяется внезапно нахлынувшим чувством эйфории, таким возбуждающим, что я едва успеваю переводить дух. Я поворачиваюсь к Дексу и хрипло шепчу ему, как чудесно я себя чувствую.

Афиша клуба Marquee, о котором упоминает автор

Освещение в клубе приглушено, а жара под невысоким подвесным потолком — нестерпима. Из динамиков раздаётся «Ain’t Love Good, Ain’t Love Proud» Тони Кларка (Tony Clarke) и «Papa’s Got A Brand New Bag» Джеймса Брауна (James Brown), которую я слышу, ещё отстаивая очередь на ступенях лестницы в подвал. И разумеется, до того, как ночь подходит к концу, мы слышим ещё и потрясающую «Dr. Kitch» Лорда Китченера (Lord Kitchener), одну из любимых вещей Джона Ганнелла (John Gunnell).

Ганнелл, который занимается делами клуба вместе со своим братом Риком, объявляет выступления групп и в промежутках между концертами ставит пластинки, сидя в гримёрке возле сцены и разбавляя свою диджейскую болтовню пародийным ямайским диалектом, который скорее веселит, чем раздражает присутствующую в зале вест-индскую молодёжь. За ночь всегда играют две группы, каждая исполняет по два сета — открывают найтер Zoot Money’s Big Roll Band, Chris Farlowe & The Thunderbirds или Ronnie Jones & The Nighttimers, а завершают Georgie Fame & The Blue Flames.

Снова Джорджи

Раньше The Blue Flames были только группой сопровождения Билли Фьюри (Billy Fury), и именно Ларри Парнс (Larry Parnes), менеджер Фьюри и открыватель таких талантов, как Томми Стил, Марти Уайлд и Винс Игер (Tommy Steele, Marty Wilde, Vince Eager), посоветовал группе сменить имя их пианиста с Клайва Пауэлла (Clive Powell) на Джорджи Фэйма и выступать сольно. С начала своей работы в клубе Flamingo в 1962 году Georgie Fame & The Blue Flames прошли через удивительный период развития. Другие группы также дополняли своё звучание духовыми и заменяли фортепиано на Хаммонд-орган, но уникальность развития The Blue Flames — во вкладе, который осуществила в него публика Flamingo.

Значительную часть своего материала группа подчерпнула у американских солдат, которые были частыми гостями на оллнайтерах. Пока американцы не охраняли нас от нависшей из-за Железного Занавеса красной угрозы, они с удовольствием танцевали и выпивали под ту же музыку, которую слушали у себя дома. Когда они убедились, что Фэйм и его группа не только способны талантливо интерпретировать то, что слышат, но ещё и открыты новым веяниям, солдаты начали делиться с музыкантами своими пластинки.

Джимми Никол

Если Фэйму нравится то, что он слышит, песня появляется в репертуаре группы уже к концу недели — так случилось с «Night Train» Джеймса Брауна, «The Dog» Руфуса Томаса (Rufus Thomas), «You Can’t Sit Down» Phil Upchurch Combo и даже «Eso Beso» Пола Анки (Paul Anka). Ну и конечно же, тот, кто познакомил Джорджи с творчеством джазмена Моуза Эллисона (Mose Allison), за одну ночь полностью изменил вокальную манеру Фэйма. Альбом, который так зацепил Джорджи, называется «I Love The Life I Live», и заглавная песня с него — ключевая композиция в сете The Blue Flames, наравне с «Parchman Farm» и «Work Song» Эллисона.

Даже когда я добрался до оригиналов этих композиций в исполнении Эллисона, варианты Фэйма не стали нравиться мне меньше. Кроме того, я стал большим любителем Хаммонд-органа и духовой секции, и в репертуаре The Blue Flames нет ни одной вещи, которую я не считаю отличной песней. Rolling Stones покинули Ricky Tick ради огромного мира поп-музыки, но меня это не волнует, потому что Georgie Fame & The Blue Flames играют самую захватывающую музыку в этом городе. Невозможно пропустить хотя бы один оллнайтер.

С полуночи до шести утра мы танцуем, тусуемся и болтаем о всякой ерунде, затем начинаем ощущать себя уже не так круто, закидываемся ещё таблетками и опять чувствуем себя прекрасно — и вот внезапно мы снова оказываемся на улице, в холодном-холодном свете начинающегося утра. Эти шесть часов всегда пролетают так быстро… Однажды я даже спросил на выходе, почему группы сегодня ночью играли не по два сета. «Ты это о чём, парень? Слушай-ка, а тебе достаточно лет, чтобы ходить по клубам?» — да, лет мне недостаточно.

Мы умываемся на вокзале Чаринг-Кросс, пьём кофе на Стрэнде, прикупаем немного блюбитовых плстинок на Петтикоут-Лейн — словом, делаем всё, чтобы по возможности оттянуть возвращение в реальный мир и неизбежный последующий отходняк. Некоторые хардкорные фаны Flamingo даже возвращаются за добавкой на воскресный вечерний концерт, во время которого Джон Ганнелл, скрасив себе день бутылкой скотча, периодически прерывает выступления групп своими комментариями. В теории — и в амфетаминовом угаре, который позволяет не обращать внимания на усталость — с пятницы по воскресенье вы можете посетить в сумме шесть концертов.

Для гостей столицы, какими являемся и мы с Дексом, и чья отмазка насчёт дяди в Белгравии позволяет не торопиться обратно в Хай-Уайкомб, тяжёлое утро обычно начинается с убийства времени в круглосуточном Heathrow Bowl на А4, пока не становится достаточно поздно, чтобы по-человечески вступить в обычное воскресенье. Правда, к этому моменту у меня болит челюсть, глаза щиплет, горло саднит, ноги ноют, живот сводит, а пенис так уменьшается, что я еле достаю его из штанов, чтобы помочиться тонкой струйкой тёмной мочи. Во рту постоянно собирается мокрота, которая портит вкус всего, что я ем — хотя не сказал бы, что у меня есть аппетит.

Мы можем зайти к кому-нибудь в гости только если друзья в курсе нашего маленького секрета и их родители, которые могут о нас очень нехорошо подумать, не дома, так что обычно мы просто проводим время в единственной на весь город кофейне, которая открыта по воскресеньям. Мы бываем там настолько регулярно, что я начинаю подвозить одну из официанток домой после её смены. Немного страстной возни в моей машине, припаркованной возле её дома, моментально заставляет забыть о том, что настроение в течение дня ухудшалось по нисходящей спирали.

Zoot Money's Big Roll Band

Своего пика отходняк достигает в школе в понедельник — когдя я встречаю Декса в буфете, я искренне клянусь, что в жизни больше не поеду на оллнайтер. Во вторник я всё ещё непреклонен, но к среде мы оба уже напеваем отрывки той новой песни, которая сорвала бурю оваций… Как она называлась, «Yeh Yeh»? Джорджи со своей группой просто обязаны её записать, она ведь может стать хитом.

В четверг мы просматриваем напечатанную в «Melody Maker» программу Flamingo на эту неделю, чтобы узнать, кто ещё будет играть. В пятницу я отдаю Дексу деньги на мою дозу колёс и не могу дождаться субботнего вечера. Мне очень нравится во Flamingo — вплоть до того дня, когда я поступаю в университет и понимаю, какое это опасное место для парня из среднего класса, притворяющегося модом.

Текст: John Pidgeon, Rock’s Back Pages.
Перевод: Мария Mary_J Миронова.

comments powered by HyperComments
468 ad
Мир Модов – статья британского журналиста и музыкального критика Паоло Хьюита (Paolo Hewitt) | YOUNGS CLUB
2014-09-10 15:11:36
[…] что когда, например, клуб Flamingo на Уордор-стрит отказался от джазовой музыкальной […]